Дверь была тяжёлой. Металлической, с облупившейся краской — такими, по мнению обывателей, обычно закрывают склады, а не места, где рождается музыка. Но Леона знала — музыка, как правило, рождается именно в таких местах. Пыльных, заброшенных, никому больше не нужных.

Леона толкнула её плечом, переступила порог и замерла.

Здесь едва уловимо пахло потом, старой древесиной и чем-то сладковатым — то ли забытый кем-то энергетик, то ли духи. Кажется, помещением активно пользовались. В углу громоздились колонки, оплетённые проводами, как спутанными змеями. На стенах — плакаты, которых она не узнала. Чужие лица. Чужая музыка.

«Тебя ждут. Приходи, послушай, поиграй» — слова Гильермо всё ещё звенели в ушах. Он говорил это будничным тоном, как будто речь шла о покупке продуктов. Так, словно ей не откажут. Не смогут отказать. Почему-то это раздражало. Звучало как подачка.

Она засунула руки в карманы кожаной куртки и огляделась.

Солист, ради чьего парада тщеславия всё и затевалось, был уже здесь. Мужчина, которого она до сих пор видела только мельком, когда Гильермо «случайно» завёл её в тот бар. Тогда она не рассмотрела его. Сейчас поняла: смотреть было на что.

Высокий. Пожалуй, даже слишком высокий. Светлые волосы, то ли выгоревшие в разные оттенки, то ли так умело прокрашенные. Человек, который всегда жил у моря и никогда не видел тени. Так, по крайней мере, кажется. Лицо — будто сошло с обложки журнала или любовного романа, который Леона никогда бы не купила. Костюм сидел на нём как вторая кожа. Он выглядел так, словно вышел из чужого сна — неправильного, слишком яркого, где всё должно было быть красиво и пусто.

Он смотрел на неё. Улыбался. Легко. Словно знал её сто лет.

Леона не ответила на улыбку. Просто прошла мимо к инструменту, стоящему в углу.

Синтезатор. На вид дорогой, солидный, тяжёлый. Клавиши кажутся чуть продавленными и затёртыми частым пользованием. Она провела пальцами по ним — звук был чистым. Слишком хорошим для такой комнаты.

Села на шаткий стул, выдохнула и положила руки на клавиши.

Она не знала, что играть. В голове была каша: злость, гордость, деньги, квартира, машина, мать, Гильермо, этот красивый француз с идеальными руками. Она хотела уйти. Но её пальцы начали играть сами.

Старая мелодия. Та, что она слышала в детстве, когда сидела на полу в гостиной поместья, пока мать говорила по телефону о том, как она устала. Та, которую играл её учитель музыки — пожилой мужчина с добрыми глазами, которого отец Карлос уволил за год до развода. Мелодия была печальной. О чём-то потерянном. О доме, которого больше нет.

Она не заметила, как сыграла до конца. Когда последняя нота затихла, в комнате стало тихо. Только тикали где-то часы — старые, механические.

Леона убрала руки с клавиш и уставилась в одну точку.

Она злилась. На него. На Гильермо. На себя. На мать — чаще всего на мать.

Если бы не Изабель, если бы не её измены, жизнь Леоны сложилась бы иначе. Она бы не стояла сейчас в этой грязной репетиционной точке, разглядывая чужой синтезатор и чувствуя, как внутри кипит раздражение. Но разве она просила Гильермо обо всём этом? Квартира. Машина. Группа. Всё это появилось не по её воле. Он просто решил за неё. Как будто не было долгих лет молчания. Как будто деньги могли стереть прошлое.

Но внутри неё жил другой голос — тот, что говорил: «Бери. Ты имеешь право. Он должен тебе за все эти годы». И этот голос был громче первого.

Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Злость была удобной. Она помогала не думать о том, как странно всё это — сидеть здесь, с идеальным блондином, и понимать, что не откажется. Не из-за ложной гордости и тем более не из-за матери. И она не собиралась отказываться от того, что по праву — не её, а той девочки, которую выгнали из дома в одиннадцать лет.

«Почему тогда так паршиво на душе?» — спросила Леона себя.

Потому что она привыкала. К квартире. К машине. К этому чувству, что кто-то о ней заботится. Она знала, что это опасно. Что рано или поздно придётся отдать. Вернуть. Расплатиться. Так всегда было.

Леона подняла глаза, встретилась взглядом с солистом, и внутри неё всё сжалось от раздражения — на него, на ситуацию, на собственную слабость. Она не хотела быть здесь. И в то же время не хотела уходить.

Леона снова посмотрела на клавиши.

— ¿Qué pasa, gran estrella de escala insular? — сказала она, не поднимая взгляда. — Начинаем или как?

Свет. Гул. Тепло чужих тел, сдавленных в маленьком клубе. Леона не слышала ничего, кроме последнего аккорда, который всё ещё звенел где-то в костях, и собственного дыхания — тяжёлого, счастливого.

Они отыграли. И это было… идеально.

Не просто хорошо. Не просто «нормально для репточки». Звук разносился по залу ровно, плотно, обволакивая. Бас не проваливался, барабаны не съедали гитару, а её клавиши — впервые — звучали не как фон, а как часть целого. Лоран пел так, будто от этого зависела его жизнь, и толпа отвечала ему. Они уже узнавали их. Уже ждали. Уже любили.

Она выскочила через служебный выход, разгорячённая, пьяная от выступления. Ноги не держали, руки трясло. Адреналин выкручивал всё внутри, и Леона точно знала: если кто-то из группы сейчас заговорит с ней — она не выдержит. Не сейчас.

— Лея! — окликнул её Лоран из двери. — Ты куда?

— Подышать, — бросила она, не оборачиваясь. — Я в порядке.

— Ты всегда в порядке, — донеслось ей в спину, но он не пошёл за ней. Хорошо. Он понимал.

Она шла к дальней части парковки, натягивая на ходу перчатки. Шлем покачивался в руке, и Леона размахивала им, как ребёнок, которому впервые разрешили поиграть со взрослой вещью. Ветер с моря бил в лицо, остужая разгорячённую кожу. Пахло солью, бензином и свободой.

Мысли крутились сами собой. Полгода назад она едва сводила концы с концами. Работала по ночам в портовой забегаловке. Считала монеты до зарплаты. А сегодня — сцена, свет, толпа. И она чувствовала себя частью всего этого. Незаменимой.

Она усмехнулась сама себе. Смешно. Полгода. Целая жизнь.

— Лео! — ещё один голос, на этот раз от входа. — Ты точно в порядке? Мы собирались в бар, отметить. Идёшь?

— Позже, — отмахнулась она. — Мне нужно минут десять. Проветриться.

— Ладно. Только не пропадай, — он скрылся за дверью.

Она дошла до дальнего края парковки. Здесь было темно — фонари горели через один, и тени лежали густо, как смола. Леона присела на бетонный бордюр, поставила шлем рядом, вытянула ноги. В кармане лежал косяк. Соблазн был сильный — расслабиться, отпустить, перестать чувствовать, как всё внутри вибрирует.

Но она решила оставить до дома. Мелькнула мысль прокатиться или хотя бы пробежаться, чтобы слегка стравить энергию. В ушах всё ещё звучала музыка и крики. Леона прикрыла глаза.

— Эй, красавица. Чего такая грустная? — Грубый голос ворвался в мысли внезапно и настолько не соответствовал её действительности, что Леона не сразу поняла, что происходит.

Она подняла голову. Двое. Из темноты, между машинами. Один — высокий, в спортивной куртке, с ухмылкой, которая не предвещала ничего хорошего. Второй — чуть пониже, с сигаретой в зубах, руки в карманах. Они приближались неспешно, уверенно, как люди, которые знают, что делают.

Леона медленно выпрямилась, не вставая, и огляделась. Парковка. Поздний вечер. Она одна. Если не считать двух типов, которые почему-то решили, что она — их развлечение.

— Всё нормально, — сказала она ровно. — Идите своей дорогой.

— Да ладно, — высокий сделал ещё шаг. — Мы не кусаемся. Просто увидели — сидишь одна. Скучно, наверное. Может, составишь компанию? Поговорим, познакомимся.

Второй хохотнул. Бежать нельзя. Бегают только жертвы, а такие пальщики, как эти двое, никогда не упустят жертву. Леона сжала шлем. Пальцы сами нашли ручку, обхватили плотнее. Тяжёлый. Если удачно вмазать — хватит одного удара, чтобы вырубить. Но их двое.

— Мне не скучно, — сказала она. — И компания мне не нужна.

— А ты подумай, — высокий присел на корточки, заглядывая ей в лицо. — Не каждый день с такой красоткой знакомишься. Ты же с концерта? Клавишница? Я видел тебя. Хорошо играешь. Ну, для девчонки.

Второй шагнул вбок, отрезая путь к отступлению. Леона встала. Медленно. Шлем в руке — тяжёлый, удобный. Она не боялась. Она злилась. И это было хуже.

— Слушай, — сказала она, глядя высокому прямо в глаза. От гнева начал пробиваться акцент, и речь звучала обманчиво мягко. — У тебя есть пять секунд, чтобы убраться. Потом я начну.

Он засмеялся. И потянулся к ней.

Рука — грязная, с обкусанными ногтями — легла на её плечо. Сжала.

Леона не думала. Тело среагировало раньше головы — она развернулась и вмазала шлемом ему в висок.

Звук был глухой, мясной. Высокий пошатнулся, схватился за голову, выругался. Из-под пальцев потекла кровь — тонкая струйка, тёмная в свете дальнего фонаря.

— Ты что, совсем ебанутая?! — заорал он, отступая на шаг.

Второй дёрнулся вперёд. Леона отскочила, выставив шлем перед собой, как щит. Сердце колотилось где-то в горле, руки трясло — но не от страха. От ярости. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, знакомое. Кровь. Она чувствовала их кровь. Пульс. Движение. Она могла бы…

Нет. Не сейчас. Не так.

— Не подходи, — сказала Леона, и голос прозвучал ниже, чем она ожидала. Испоганили такой вечер. — Я предупредила.

Второй остановился. Посмотрел на первого — тот всё ещё держался за голову, кровь текла по лицу, капала на куртку. Потом перевёл взгляд на Леону. Что-то в её лице, видимо, изменилось. Что-то, что заставило его отступить.

— Психованная, — процедил он. — Пошли. Она того не стоит.

Он схватил первого за плечо, потянул. Но тот вырвался. Злоба в глазах перекрыла боль. Он шагнул к Леоне — быстрее, чем она успела среагировать. Схватил её за куртку, дёрнул на себя. Шлем выпал из руки, покатился по асфальту.

— Ты мне за это ответишь, — прошипел он, занося кулак.

Леона попыталась вывернуться, но он держал крепко. Второй уже подходил сбоку, и в его руке что-то блеснуло — короткое, тусклое. Нож.

Всё замедлилось. Леона видела, как кулак идёт к её лицу, как второй заносит руку, как темнота вокруг сгущается — и понимала, что не успевает. Не успевает ни ударить, ни отскочить, ни даже вскрикнуть.